Mybrary.ru

Григорий Амелин - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама

Тут можно читать бесплатно Григорий Амелин - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама. Жанр: Культурология издательство неизвестно, год 2004. Так же Вы можете читать полную версию (весь текст) онлайн без регистрации и SMS на сайте mybrary.ru (mybrary) или прочесть краткое содержание, предисловие (аннотацию), описание и ознакомиться с отзывами (комментариями) о произведении.
Название:
Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Издательство:
неизвестно
ISBN:
нет данных
Год:
неизвестен
Дата добавления:
14 февраль 2019
Количество просмотров:
148
Читать онлайн
Григорий Амелин - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама

Григорий Амелин - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама краткое содержание

Григорий Амелин - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама - описание и краткое содержание, автор Григорий Амелин, читайте бесплатно онлайн на сайте электронной библиотеки Mybrary.Ru
Книга посвящена поэтике одного из крупнейших представителей Серебряного века – Осипа Мандельштама. Однако его творчество взято в широком разрезе – от И.Ф.Анненского до позднего Набокова (диахронически) и Хлебникова, Пастернака и Маяковского (синхронистически). Главный интерес составляют межъязыковые игры. Книга рассчитана на самый разнообразный круг читателей, интересующихся русской поэзией начала XX века.

Миры и столкновенья Осипа Мандельштама читать онлайн бесплатно

Миры и столкновенья Осипа Мандельштама - читать книгу онлайн бесплатно, автор Григорий Амелин
Назад 1 2 3 4 5 ... 67 Вперед

Григорий Амелин, Валентина Мордерер


Миры и столкновенья Осипа Мандельштама

“МИРЫ И СТОЛКНОВЕНЬЯ ОСИПА МАНДЕЛЬШТАМА”. Москва-Санкт-Петербург, 2000


СОДЕРЖАНИЕ


Предисловие I (А.М.Пятигорский )

Предисловие II , собственно авторское

Da capo

Литература и философия. “Канцона”

А вместо сердца пламенное mot

Post Scriptum

О языке глухонемых, почтовых голубях и арке Главного штаба

Орфоэпия смерти

Сталин и Тарас Бульба

Адмиралтейская игла

Пушкин-обезьяна

“Я люблю смотреть, как умирают дети…”

Топология улыбки

Розеттский камень

Эротика стиха

Всё

Литература

Именной указатель


ПРЕДИСЛОВИЕ I


Это не о содержании книги и не об её авторах. Потому, что гораздо интереснее здесь – объективная интенциональность текстов и определяемая ею их тематичность и тональность. Власть литературы (как и науки о ней) кончилась вскоре после кончины ВЛАСТИ. Власти как предела и источника любого самоотождествления (или противопоставления, что – одно и то же). Власти, без которой Булгаков не написал бы “Мастера и Маргариты”, Пастернак “Доктора Живаго” и “Вакханалии”, Платонов – “Котлована”, а Мандельштам – свою сталинскую оду. Когда Власть умерла фактически, в начале шестидесятых, не зная о своей смерти и лишь продлевая свое чисто формальное существование, таким же образом продлевалась иллюзия власти литературы и филологии. Так же радостно и не-сознательно, гордо и самоуверенно. Когда же Власть закончилась и в своей “исторической” форме, то и власти литературы и филологии пришлось искать другие идеологические (в строго французском, а не советском смысле этого слова) формы своего посмертного существования. [Заметьте, я говорю именно об идее власти словесности, а не о ней самой!]

Филология шестидесятых-семидесятых (филология в самом широком смысле этого слова – в отношении к словесности тоже в самом широком смысле) в девяностых разделилась – именно в идеологических тенденциях своего самосознания – на три направления. Первое и преобладающее – романтики. То есть те, которые, будучи полностью исторически (точнее, может быть, историософски) ориентированы, идут от себя как абсолютного личностного завершения (периода, эры, срока) назад, к первоисточнику (славянскому, христианскому, языческому, индоевропейскому, общечеловеческому – какому угодно). Через себя, свою личность, свои тексты, они реализуют германский идеал транс-исторической бытийности (в самых разных его модификациях, от Шеллинга до Хайдеггера) в конкретной исторической ситуации. Они всегда завершители; их слово не может не быть последним. И это так при всех их различиях в возрасте, характере и области знания – от Бахтина, Лихачева и Лотмана до Топорова и Аверинцева.

Второе направление – классики. Для классика текст (слово, звук, образ, событие) есть то, в чем он себя находит (а не наоборот, не текст в себе). Поэтому он не может быть в конце чего бы то ни было. Он всегда – прямой наследник прошлого, которое на нем не кончается, оно вообще не кончается. Отсюда принципиальная анти-телеологичность классика и его принципиально не-персонологическое отношение к тексту, его феноменологичность. К этому направлению относятся столь разные и по другим параметрам никак не сходящиеся ученые, как Вяч.Вс.Иванов и М.Л.Гаспаров.

Третье направление, к которому, по моей довольно произвольной классификации, принадлежат и авторы этой книги, я бы условно назвал “филологическим интуитивизмом”. Методологически оно – наименее исторично. То есть история – всё время здесь, но не она объясняет текст (сама она бессознательна), а текст выбирает для нее смыслы. История виртуальна, бесформенна. Только свобода наделять её смыслом превращает её из “пустой фатальности” в конкретность живого содержания. Другой свободы у Поэта – нет, фактически декларируется авторами книги. Но – и здесь интуитивисты резко расходятся как с романтиками, так и с классиками – история не обязательна, ибо от той же свободы поэт (как и его исследователь!) может находить и другие, не-исторические смыслы. Ведь и иллюзий – бесконечно много. Исчезновение иллюзии власти, сделавшее неизбежным исчезновение абсолютной привилегированности словесности и науки о ней в России, не уничтожило ни литературы, ни филологии, но… последним придется существовать без ВЛАСТИ – чужой, своей, какой угодно. Их никто не будет ни уничтожать, ни содержать. [Ужас! От такой перспективы содрогнется самое холодное сердце!]

Книга не говорит читателю, что она – последняя из книг о поэзии Мандельштама. Но она говорит о возможности того дистанцирования от поэта и его истории, которого эта история никогда бы не разрешила ни ему, ни его исследователям.

Эти три черты интуитивистского направления – виртуальность истории, выбор смыслов и дистанцирование – делают книгу немного чудной, но оттого нисколько не менее интересной. Тяжело и легко писать без власти и без мечты о победе.

Александр ПЯТИГОРСКИЙ

19 ноября 1998, Лондон


ПРЕДИСЛОВИЕ II, СОБСТВЕННО АВТОРСКОЕ


Иной роди, иной крови, иной думи, иных речей, иных бытий…


В.Хлебников


То, что в академическом обиходе стыдливо именуется языковыми играми (каламбурами, шарадами, ребусами и т.д.), – всегда на обочине филологического анализа. Последний неизменно видит в этих играх что-то маргинальное и серьезного внимания не заслуживающее. Они – вторичны. Даже занимаясь ими, мы исходим из некоей поэтической серьезности, которая и является нормой и точкой отсчета для несерьезности игр языковых. Серьезность – подлинная мера высокой поэзии. Поэты – пророки, гении, нобелевские лауреаты, до шутки ли. Даже просто-таки гимназическую непристойность мы легко прощаем им (не за это любим). Зацитированное до бессмыслицы ахматовское “Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…”, осталось непонятым в том смысле, что поэзия не знает (не знает!) разделения на высокое и низкое, игру и серьезность, гимназическую шутку и пророческий жест. Языковая игра – подлинная стихия литературы, а высокий пафос и серьезность – лишь метеосводка этой разыгравшейся стихии.

Весь Серебряный век проходит под знаком кардинальной перестройки языка и сознания. И поставангардная литература в своих исканиях и экспериментах намного радикальнее исходных символистских и футуристических опытов. Вырабатывались неклассические типы философствования и письма. Новейшая философия случилась не в лоне русской, прости господи, религиозной философии, а именно в литературе. Похожее происходило на Западе, где в XX веке именно литература в лице Борхеса, Кафки, Джойса и Пруста приняла эстафету от философской классики. Результаты наших соотечественников не менее впечатляющие, но мы решительно не способны их понять и оценить.

Мы займемся не просто языковыми играми, но межъязыковыми играми преимущественно. “Любое выражение материнского языка будет разбираться в фонетических движениях и элементах, обращенных в выражение на одном или сразу нескольких иностранных языках, которые подобны по звуку и смыслу” . Поэт попадает в ситуацию героев романа Жюля Верна “Дети капитана Гранта”, когда послание из бутылки, написанное сразу на трех языках и изрядно попорченное морем, может быть расшифровано только совмещением английской, французской и немецкой копий в некий единый текст. Слово – пучок смыслов, и этот пучок может быть межъязыковым. Родное слово – камертон для иноязычных созвучий и отзывов. Подвешенный звук резонирует и получает слепок, сколок с чужого языка, давая смыслы вертикальные по отношению к естественно-горизонтальному развертыванию родной речи и не выводимые из ее семантической связности. Поэтическая речь рассекается боковым выходом в иноязычное пространство и потом регенерируется прививкой чужеродного смысла. Текст раскорячен в пространстве нескольких языков. Позволим себе музыкальную аналогию. Исполняемая музыка несет в себе образ пространства, в котором она звучит. Объем, масштаб и фактура этого пространства, его реверберационные способности ничуть не менее важны, чем исполнительское мастерство и качество инструмента. Лирический голос несет в себе образ пространства других языков, в пределе – всех других языков, подобно тому как смысл мандельштамовского текста в пределе стремится объять всю мировую культуру. По ней тоска. Мы имеем дело с определенным типом поэтики и специфической онтологией языка. Предтечей такой онтологии был Гейне. Литература ничего не отражает, а воплощает строение самого бытия. В своем становлении бытие остается невидимым. В незатейливых языковых играх лирика ничего не описывает и не представляет, а является определенным состоянием бытия, проинтерпретированным состоянием – иного и не дано. Каждый языковой ход, каждый элемент текста (даже пауза, белая страница) – жест, а не отражение жеста. Наша онтология понимания сходна с хайдеггеровской. Мы – за радикальную редукцию метода. Отсюда наша водобоязнь таксономических классификаций этих ходов и языковых игр, которые делают ситуацию предсказуемой. Понимание – не способ познания, а способ бытия, и в эту материю мы погружаемся не постепенно, расширяя методологические возможности толкования, а сразу, резким поворотом всей проблематики. Это не проблема причины и метода, а скорее… взгляда, специфической точки зрения. И то, что мы понимаем в Мандельштаме, – есть способ существования Мандельштама. Едва ли не самое значительное достижение ахматовской лирики Гумилев видел в том, что она “почти никогда не объясняет, она показывает ”. Мы всецело разделяем этот феноменологический пафос. Хайдеггер, как известно, вопрос, на каких условиях познающий субъект может понять тот или иной текст, заменил вопросом: что это за существо, бытие которого заключается в понимании? Этот вопрос, обрекающий на историческое обоснование, – уже не для нас. Текст, расположенный в едином континууме “бытия-сознания”, выступает как особая вещь, “третья вещь”, т.е. такая, которая одновременно включает в себя свойства и сознания, и объективной реальности. И мы понимаем текст, если способны воспроизвести его как возможность нашего собственного мышления. Иного пути просто нет.

Назад 1 2 3 4 5 ... 67 Вперед

Григорий Амелин читать все книги автора по порядку

Григорий Амелин - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки Mybrary.Ru.


Миры и столкновенья Осипа Мандельштама отзывы

Отзывы читателей о книге Миры и столкновенья Осипа Мандельштама, автор: Григорий Амелин. Читайте комментарии и мнения людей о произведении.

Прокомментировать
Подтвердите что вы не робот:*
Подтвердите что вы не робот:*
Все материалы на сайте размещаются его пользователями.
Администратор сайта не несёт ответственности за действия пользователей сайта..
Вы можете направить вашу жалобу на почту [email protected] или заполнить форму обратной связи.